Как-то мы с Лёшкой, юнцы-второкурсники, оказались на вечеринке у нашего преподавателя Смоленского.

Там же были и другие педагоги — и Этуш, и Шлезингер. Гулянка шла с размахом: выпивали, закусывали, спорили… Нам с Лёшкой было, конечно, почётно и радостно оказаться в такой обстановке.

Разошлись не то в три, не то в четыре часа утра, а в девять — урок актёрского мастерства у Шлезингера. Прихожу в училище, мягко говоря, несвежий. Входит в аудиторию Шлез — так студенты называли его между собой. Я говорю: «Владимир Георгиевич, можно, я просто посижу сегодня, не буду работать — вчера мы поздно закончили… ну, вы знаете».

Он внимательно посмотрел на меня и сказал: «Ребята, подождите минуточку, мы с Лёней выйдем ненадолго». Повёл меня по коридору: «Загляните, Лёня, в девятнадцатую аудиторию». Открываю дверь, заглядываю. Сидит Смоленский, что-то активно рассказывает: свежайший, просто огурец — крахмальный воротник, галстук, парфюм благоухает — в общем, полный вахтанговский шик.

Шлезингер говорит: «Пойдёмте дальше. Загляните в двадцать первую аудиторию». Заглядываю, там сидит Этуш. Тоже потрясающе выглядит: крахмал, парфюм, свежесть и полная активность. Владимир Георгиевич говорит: «Вам всё понятно? Никого не касается, что вы делали ночью, но если у вас в девять репетиция, то извольте быть в полной форме».

Так Шлезингер заложил в меня программу: за всю свою шестидесятилетнюю карьеру я никогда себе ничего не позволял ни в день спектакля или репетиции, ни перед, ни во время, ни в кадре, ни на сцене.

За тот урок я навсегда благодарен своему учителю.