За хвалебные речи в адрес Пушкина попадали под арест, в тюрьму и ссылку. Например, после того как было опубликовано стихотворение Лермонтова «Смерть поэта», Михаил Юрьевич мгновенно попал под арест и был сослан на Кавказ.
Народное настроение было такое:
«Подлинная Россия восприняла смерть Пушкина, как большое национальное горе. Официальная царская Россия сделала все, чтобы погубить поэта».
Известный некролог Владимира Одоевского:
«Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в средине своего великого поприща!.. Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно; всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери, и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин! наш поэт! наша радость, наша народная слава!.. Неужели в самом деле нет уже у нас Пушкина? К этой мысли нельзя привыкнуть!»
Министр народного просвещения Уваров, прочитав некролог Одоевского, вызвал редактора газеты Краевского:
— Что это за черная рамка вокруг известия о кончине человека не чиновного, не занимавшего никакого положения на государственной службе?.. — спросил его Уваров. — «Солнце поэзии»! Помилуйте, за что такая честь? «Пушкин скончался… в средине своего великого поприща»! Какое это такое поприще? Разве Пушкин был полководец, военачальник, министр, государственный муж? Писать стишки не значит еще проходить великое поприще!»
«Наши журналы и друзья Пушкина не смеют ничего про него печатать», — писал Вяземский в марте 1837 года своим друзьям в Париж.
И. А. Гончаров писал:
«И вдруг пришли и сказали, что он убит, что его более нет… Это было в департаменте. Я вышел из канцелярии в коридор и горько, горько, не владея собою, отвернувшись к стене и закрывая лицо руками, заплакал. Тоска ножом резала сердце, и слезы лились в то время, когда все еще не хотелось верить, что его уже нет, что Пушкина нет! Я не мог понять, чтобы тот, перед кем я склонял мысленно колени, лежал бездыханным… И я плакал горько и неутешно, как плачут по получении известия о смерти любимой женщины… Нет, это неверно,- по смерти матери — да, матери…»
Брат Пушкина, Лев Сергеевич, находился в то время со своим отрядом на Кавказе. Он писал отцу: «Если бы у меня было сто жизней, я все бы их отдал, чтобы выкупить жизнь брата».
«Плачь, мое бедное отечество! Не скоро родишь ты такого сына! На рождении Пушкина ты истощилась!..» — писал матери из Парижа Карамзин.
Гоголь узнал о гибели Пушкина в Риме. Он был потрясен и писал Плетневу: «… никакой вести хуже нельзя было получить из России. Все наслаждение моей жизни, все мое высшее наслаждение исчезло вместе с ним. Ничего не предпринимал я без его совета. Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его перед собою. Что скажет он, что заметит он, чему посмеется, чему изречет неразрушимое и вечное одобрение свое — вот что меня только занимало и одушевляло мои силы…»
«Как странно,- писал Гоголь Плетневу позже, собираясь зимой 1839 года в Петербург. — Боже, как странно! Россия без Пушкина. Я приеду в Петербург, а Пушкина нет. Я увижу вас — и Пушкина нет…»
Достоевскому было всего пятнадцать лет, когда умер Пушкин. Он писал:
«Если бы в нашей семье не было траура по скончавшейся матери, я просил бы позволения отца носить траур по Пушкину».
«Пушкин был в ту эпоху для меня, как и для многих моих сверстников, чем-то вроде полубога»,- писал
И. С. Тургенев.
На смерть Пушкина отозвался и польский писатель Адам Мицкевич:
«Пуля, поразившая Пушкина, нанесла интеллектуальной России страшнейший удар… — писал он. — Ни одной стране не дано, чтобы в ней больше, нежели один раз, мог появиться человек с такими выдающимися и такими разнообразными способностями».